Творение, психотерапия и момент отделения: зачем искусству нужен зритель

Поэт в каноническом смысле — тот, кто пророчествует. Пророчествуют всегда о настоящем, которое ещё не умеет себя понимать. Разнообразные гадальщики не имеют отношения к поэтическому дару. Предсказатель пытается сказать, что будет. Поэт показывает, что уже происходит; читатель узнаёт это позже, потому что настоящее часто становится понятным только через образ.

В этом смысле поэт — транслятор божественного, иерофанного знания: знания, которое нужно здесь и сейчас кому-то, хотя сам поэт может не знать, кому именно и зачем. Иногда это знание приходит через прошлое, потому что именно прошлое хранит формы, в которых настоящее наконец становится видимым.

Алексей Толстой как-то сказал, что писатель на необитаемом острове — не писатель, ведь у него нет читателя. Мне долго это было непонятно, ведь всё, что я выражала через искусство, я выражала для себя. Позже я поняла: акт выражения может исцелять автора, но произведением он становится тогда, когда способен жить в другом человеке.

Сейчас акт творения для меня похож на сброшенную кожу змеи — красивое, вдохновляющее и впечатляющее зрелище. Но она больше не часть живого. Змея продолжает жить, а сброшенная кожа одновременно и её часть, и больше ею не является.

Всё, что мы хотим отдать миру, проходит через процедуру «сбросить часть себя». Для нас это уже мёртвое. Для мира — нет. Условно мёртвая органика никогда не бывает до конца мёртвой, ведь она естественным образом включается в круговорот жизни. Сброшенная кожа станет пищей для насекомых и зверьков, станет частью почвы и даст жизнь растениям. То, от чего избавилась змея в результате перерождения, не уходит в пустоту, а становится основой для рождения чего-то нового. Чего-то, о чём змея не догадывается, но ей и не нужно знать.

Так я вижу мир творения: мы избавляемся от пережитого опыта и отпускаем его в свободное плавание. Если опыт ещё не пережит, это ещё не творение. Это психотерапия.

Конечно, всегда найдутся люди, которые по очарованию, сочувствию или по привычке путать искренность с формой примут акт самоисследования и самоизлечения за произведение. Но это не даст ничего ни им, ни автору.

Увидеть картину целиком и создать композицию возможно только тогда, когда кожа сброшена и на неё можно посмотреть со стороны.

Любой автор хочет представить себя и свои возможности. Кто-то даже ставит целью исцелять раны своих читателей или зрителей. Тогда каждый символ, каждая сцена и каждая подробность должны работать на встречу с читателем. Особенно в произведениях, которые изначально создаются как трансформационные.

Сами трансформации и ритуалы — это таинство. Таинство не описывают до конца конкретными словами. Зачем уточнять все подробности? Оставьте место для священного: для того, о чём не рассказывают напрямую, потому что это должно быть пережито. Эти места можно заполнить образами.

Опыт дорог для автора, но каждый хочет и читает только про себя. Поэтому одни мемуары зачитывают до дыр, а другие игнорируют. Про себя мы можем читать, когда нам дают архетипы, символы, общие места. Предложите читателю универсалию: у нас у всех одни и те же боли, с одним зерном, различается только контекст. Когда подробностей слишком много, внимание читателя можно потерять.

Если автор обращается к читателю и пишет для него, это расширяет возможности автора. Опыт, хранимый внутри без выражения, гниёт в человеке. Поэтому каждый из нас практикует творение. Но самоисцеляющие акты обладают другим эффектом, чем произведения, созданные для другого.

Исходя из этой логики, любому художнику в широком смысле слова стоит смотреть на текст глазами читателя. Не ради достижения бытовой понятности. Но ради пользы в ином смысле: способности сдвинуть, высветить, оформить боль, дать образ, в котором человек узнает себя. Не каждую строфу поэта читатели понимают буквально, но образы, которые рождаются, всё равно оказывают влияние.

Личный опыт перестаёт быть частной исповедью и становится произведением тогда, когда превращается в форму, в которой другие люди могут узнать себя.