туман

Мы встали как обычно нервно минут за пятнадцать до шести. Стали суматошно и несмело ходить по дому, собираясь в дорогу. После ванной всех потянуло на кухню, и сборы прекратились. Затем бабушка заметила хлеб и положила в сумку. Сборы снова прекратились, и мы начали пить что-то похожее на кофе.

Вдруг время стало бежать. Или мы стали его бояться.

Началось кряхтение, что у меня худая одежда, тонкая куртка и туфли вместо калош.

Одень кофту — надела кофту.

Возьми калоши — положила в сумку сверху.

А, может, сыру? Ну, можно и сыру. И саек, и чаю. Всё давай. Дело такое — кушать обязательно.

Мы вышли на улицу и съёжились от острого холода весеннего утра: оно по характеру безнравственное и безжалостное. Вечно прикидывается через окно солнечным и ясным, тихонечко колыша салатовые листочки деревьев. Мол, тепло будет. И мы верим, забывая, что тепло будет только к полудню.

Мы шли по асфальту, хотя так дольше. Теперь мы всё делаем так. Пусть дольше, но ровно.

Это всегда волнительно: вдруг они уедут без нас. И хотя ничего не стоит поймать попутку, есть щемящее чувство беспокойства, что уедут без нас.

Мы как будто торопимся, перекладывая сумки из рук в руки, семеня по дороге.

На остановке нас ждут. Там баба Клава кашляет и поминает фабрику.

— Может, солодку?

— Да чего я только не пила, говно только не пила, — говорит баба Клава.

Лёгкие этого города давно стали старыми и кашляющими: каждый второй — старик и работал на фабрике. Баба Клава уходит к другой бабе рассказать. Мы как будто одни.

— Туман, Кать?

— Нет, дед, ясно.

— А у меня туман.

Мы посадим всё. И морковку, и лук. И вскопаем всё для других посадок. На тот раз.

— Покурим, Кать?

— Покурим, дед.

Барбариски, найденные в чайнике, спрятанном в комоде, мы не раскурим. Потому что на чёрный день.

На лавке уже тепло, мы покурили дюшес и мятные. Всё блестело и искрилось от солнца, всё тонуло в тумане. И всё было одно.